Андрей Михайлович Буровский – советский и российский историк, археолог, философ, писатель. Кандидат исторических наук, доктор философских наук, профессор. Член Союза писателей России, член Совета Санкт-Петербургского отделения Союза писателей. Автор 250 научных публикаций, в том числе 6 монографий и десятков статей в реферируемых международных изданиях. Автор 60 научно-популярных книг, сборников рассказов, десятка научно-фантастических произведений и цикла боевиков. Трижды лауреат премии им. А. Беляева, лауреат премии «Аура-Инфо», имеет благодарность Министра культуры. Парламентский помощник Владимира Мединского в 2006 –2010 годах. Общественный деятель.
Т.Н. Вы – доктор философских наук, кандидат исторических наук, археолог, но при этом автор десятков художественных и научно-популярных книг. Не мешает ли строгость академического мышления свободе художественного творчества? Или, напротив, научный багаж становится вашим преимуществом?
А.Б. Внесем ясность в вопрос… Наука – это поиск, сбор, систематизация рационального знания. То есть знания, которое не зависит от личности любого из нас, которые можно проверить и можно использовать. Вы борщ варить умеете? Тогда Вы тоже ученый – знаете свойства продуктов и последовательность того, что надо делать. Наука пронизывает всю нашу жизнь. Без нее, без рационального знания, мы просто не могли бы вообще ничего сделать – ни хлеб вырастить, ни дом построить. Профессиональный ученый всю жизнь ищет такое знание – в более или в менее широких областях. Занятия наукой заставляют очень много знать, много путешествовать, общаться со множеством очень разных людей. Уже поэтому наука – прекрасная основа для деятельности литератора. Ни одно другое занятие не даст какого количества фактов – и о мире, и о Роде Человеческом. К тому же профессиональные занятия наукой требуют большой дисциплины ума. Нужно жестко отделять свои домыслы от фактов, желания – от реальности, а твердо установленное – от вероятного. Я часто вижу, что и в околонаучной среде, и в писательской, люди не умеют этого делать. Такой крупный, глубоко мною уважаемый литератор, как Александр Бушков, буквально жил в своих выдумках. Если ему чего-то хочется – значит, оно существует. Если он выдумал правила жизни – значит, мир живет именно так, как он придумал. Бушков постоянно жил так, словно выдуманный им мир существует в реальности. Лопнула шина? Это бандиты стреляют. Его узнали на улице, пытаются пробиться сквозь толпу? Враги добираются, пора доставать пистолет. Занятия наукой заставляют разделять: вот это точно знаю, вот это – похуже, это – всего лишь гипотеза, это никому не известно, это могут знать люди смежной профессии, а вот это я вчера придумал. Такая школа не помешает тебе написать роман про гномов и эльфов, но в реальной жизни ты не будешь дружить с гномами и убегать от орков. Меня всегда волновало и манило Неведомое. Много чего необычного видел. Но я сохранял трезвость ума и не выдумывал сказок. Приведу очень простой пример: я точно знаю, что существуют привидения. Что есть даже очень разные существа, которых мы, по невежеству, называем одним и тем же словом. Я минимум раза три своими глазами видел привидения. С одним даже немного поговорил. Но я НЕ ЗНАЮ, какова сущность этого явления…А точнее сказать, весьма различных явлений. Можно попытаться найти привидения, попытаться войти с ними в контакт, понять закономерности их появления, и их физическую сущность. Это наука. Можно описать работу ученых по изучению призраков. Если это делать, то приводя строго известные факты, отделяя от гипотез, сравнивая и взвешивая разные предположения. Это – научно-популярная литература. Можно написать роман о человеке, который охотится за привидениями. Это художественная литература. Можно написать и фантастический роман, в котором привидения будут персонажами. Как демон – «Альтист Данилов» у Орлова. Но всегда следует четко понимать, чем именно ты занимаешься.Наука учит еще и честности. Тому, что нельзя выдумывать факты. Нельзя приписывать авторам того, чего они в действительности не говорили и не писали. Когда вам рассказывают про «существа древних рас», спящих в тибетских пещерах, про «раскопанный Петербург» или что Александр Невский и Батый – один и тот же человек, это не наука, не научпоп, не литература, в том числе и не фантастика. Это глупое и подлое вранье. Мне очень повезло, что литератором я стал поздно: первая книга вышла, когда мне исполнилось 45 лет. До этого была школа науки… Осмелюсь сказать, большой науки. Повезло.
Т.Н. Вы жили и работали в разных городах России, повлияло ли это на Ваше творчество? Помогло ли лучше познать нашу необъятную Родину, ее обычаи и традиции? Проявляется ли это знание в Ваших художественных произведениях?
А.Б. Мое детство и отрочество прошло между трех городов: Петербурга, Красноярска и Киева. Но почему мы только про города? Больше 30 лет я проводил в экспедициях теплое время года. Порой мне не хватает этой бродячей жизни ученого кочевника. Я люблю чувствовать ветер и солнце на своей коже. Люблю стекающий по лицу дождь: и теплый дождь Приладожья, и ледяной дождь на Ангаре. Дожди, размокшие дороги, рокот сосняка перед грозой, плывущий предутренний туман – как это обогащало!ВСЕЙ России, конечно, я не знаю. ВСЯ Россия слишком велика и слишком разная. Сибирь… Она тоже очень разная. Я знаю Приенисейскую Сибирь, и то не всю. Она очень похожа на мой любимый, сознательно выбранный Северо-Запад, но и он очень разный. Сравните Псковщину и Вологодчину! Я знаю небольшую часть России – России южной подзоны тайги, севера смешанных лесов. Конечно, знание разных регионов, городов, бытовых реалий обогащает и жизненный опыт, и память. Конечно, то, что я видел и узнал, я рассказываю в популярных книгах. Эти знания оживают в художественных книгах.
Т.Н. Вы пишете в жанре фантастики, в Вашей прозе много и мистицизма. Чем привлекателен для Вас этот жанр? Почему именно он помогает Вам выразить свой авторский замысел?
А.Б. Фантастику иногда называют «самой современной литературой»: сама наша жизнь фантастична. Ефремов в «Туманности Андромеды» описывает трехэтажное здание, из которого можно связаться с Цейлоном… Я недавно беседовал с Австралией – по мобильнику. Ефремов – бескрылый реалист, повседневный быт фантастичнее его романов. Мистика… Область известного и понятного всегда и во все времена окружало Неведомое. Чем больше знаем – тем больше неведомого нас окружает. Мне доводилось выдумывать людей, которые оказывается, преспокойно существуют – в точности как описанные. Как я это сделал?! Не знаю. Я сам – ходячая мистика.
Т.Н. Сейчас Вы живете и работаете в Санкт-Петербурге. Изменился ли город с момента Вашего знакомства? Сохранился ли в нем «петербургский дух» или это уже совсем другое пространство?
А.Б. Историческая часть Города почти не изменилась на моей памяти. Изменения идут в основном за счет присоединения новых районов к историческому ядру. Но и эти районы поразительно сохраняют дух города. Вот факты: все новостройки во всех городах хаотичны. И в Москве, и в Красноярске, и в Париже, и во Франкфурте-ам-Майн. Петербургская новостройка сохраняет регулярный тип планировки – как в центре. Это уникальная особенность Петербурга, такого нет абсолютно нигде. «Петербургский дух»… Под ним слишком часто понимают дух в лучшем случае какой-то звериной серьезности, если не некрофилии. Помню, как был удивлен, когда в 9 лет первый раз увидел Петербург. Стояла душистая весна, теплая и влажная, пронизанная пением соловьев. Весна, так непохожая на сухую прохладную весну Красноярска, где листва до конца мая – прозрачная. Маленький Буровский все никак не мог понять – где же город мрачных завываний Некрасова?! В котором кто не помер осенью, непременно скончается весной?! А дух города… Да, дух жизнерадостного, яркого, сказочно красивого места. В котором всегда что-то новое, в котором очень интересно жить. Такой вот дух.
Т.Н. Как атмосфера города влияет на Ваше творчество? Как Вы считаете существует ли «петербургский текст» в современной литературе?
А.Б. Для начала давайте уточним: для меня все населенные пункты Земли делятся на две части. Одна из них – это Петербург. Помните, как у Киплинга? «Но матери нас научили, что Старая Англия – дом». Я рос в сером убожестве тогдашнего Красноярска, но всегда знал, что у меня есть дом, – Петербург. Здесь на Смоленском кладбище спит вечным сном мой пра-пра-прадед, Павел Спесивцев. Здесь жили и живут все мои родственники. Я петербуржец в 6 поколении, с 1861 года. Здесь я дома. Другая часть населенных пунктов Земли – все остальные грады и веси. И Красноярск?! Да, и Красноярск. Красноярск я знаю лучше, чем остров Пасхи, но люблю его ничуть не больше. Как влияет на меня Петербург… Меня просто нет без Петербурга. Я жил в Красноярске, но работал с учеными из Петербурга. Здесь, в Дубовом зале с видом на Неву, защищал кандидатскую. Петербургский текст… Шефнер, Ефремов, Шалимов, Гранин, Шварц, Гумилев… Нужно еще? Или хватит? Есть ли «петербургский текст» сегодня? Максютов, Семенова, Балабуха, Железняков, Первушин, Берцева, Андреева, Рац, Арно, Корнев, Обух, Алексеев… Ой, кажется, я несколько увлекся, можно назвать еще десятки имен.
Т.Н. Современное поколение все меньше и меньше читает большие тексты, книги, бытует представление о клиповом мышлении молодежи. Что на Ваш взгляд может изменить эту ситуацию. Как писателю привлечь молодого читателя, чем можно заинтересовать?
А.Б. Когда мне было 17 и 20, скучные старые болваны уныло хныкали, какие мы плохие: не читаем книг, не уважаем старших, неправильно себя ведем, никогда ничего не сделаем…Мне было около 45 лет, когда, к моему ужасу, мои сверстники так же скучно закряхтели на тех, кому было 15 или 20. Не все, конечно! Бухтеть начали те, на кого подействовало проклятие неудачников старшего поколения: кто «никогда ничего не сделает». Есть четкая закономерность – чем меньше сделал и чем меньше представляет из себя человек, тем он больше поносит поколения детей и внуков. Убогонькие скулят, изо всех сил доказывая – сменят их существа еще более ничтожные. Лично мои дети лучше меня: сильнее, талантливее, умелее, счастливее. Мои ученики умнее меня, ученее меня и пошли дальше меня. Какие книги пишут и Дима, и Игорь! Мне такого никогда не написать. Клиповое мышление – у неудачников, которые разевают на них пасти. Догнивали бы скорее, идиотики. Молодежь не читает? Да, не читает скучищи, которую пишет 90% членов Союза писателей. И правильно делает – я тоже стараюсь многого не читать… А то вдруг подействует, станешь таким же. Молодежь читает ИНТЕРЕСНОЕ. Читает Апулея, Пушкина, Булгакова, Конан-Дойля, Богомолова, Ефремова… И множество других – если мы их не знаем, так это наши проблемы, не молодежи. Моя старшая дочь постоянно приносит мне авторов, о которых я и понятия не имел. Число покупок некоторых электронных авторов – сотни тысяч. Те, кому нет 40 – активнейшие читатели. Это вас они не читают, унылые бородатые трепачи.
Т.Н. В наше время – время бурного развития технологий – невозможно обойтись без вопроса о будущем литературы. Каким Вы его видите? Сможет ли искусственный интеллект затмить живое художественное слово? Сохранится ли печатная книга?
А.Б. Никакая железяка никогда не заменит и не затмит человека. Разве что научимся делать точные электронные копии реальных людей, реальных личностей… Такие электронные люди будут своего рода божествами – как Перун, Зевс или Индра. Впрочем, об этом моя фантастическая повесть – «Рождение новых богов». Допускаю, что ИИ станет эдаким автором для непритязательных людей. Людям часто хочется послушать о том, что они и так слышали тысячу раз. И на невысоком литературном уровне – таком, который доступен слушателю. Быть ИИ коллективным бардом-аэдом-бояном… Но для кого? Для тех, что кто предпочтет Николаю Гумилеву Асадова, «Шерлоку Холмсу» - «Майора Пронина», а Окуджаве – «Ласковый май». Что же до авторской книги… Во-первых, уже процветает электронная книга. 70% текстов создаются и читаются в электронном виде. Наверное, процент таких книг будет только расти. Потому, что во-вторых, стремительно увеличилось число и читающих, и пишущих. В 1900 году вышло около 200 романов на 7 языках. Хотя бы теоретически их можно было прочитать, и быть в курсе «всей» литературы. Хотя и тогда ведь создавались книги на не-европейских языках, почти неизвестные в Европе. В 1900 году писателей – считанные тысячи на всю Европу. Сегодня, спасибо компьютеру, пишут рассказы и целые книги миллионы людей. В 2000 году в мире издано около 20000 романов на 130 языках. Этого никто не перечитает, и не надо. Сегодня пишут и читают в тысячи раз больше прежнего, но большую часть созданных текстов совсем незачем печатать на бумаге. Так что, в-третьих, идет пресловутая «сегментация рынка» – читатели разбредаются в клубы по интересам. В одном клубе могут вообще не знать, что читают в другом. И есть масса людей, чьи произведения вообще никто не читает, кроме друзей и знакомых. Только не надо врать, что читать перестали. Просто читают не то, и не так. Печатная книга… Наверное, вечными становятся и станут четыре категории текстов:– детская книга – поневоле на бумаге, с картинками; – учебники и справочники, от школьных и ВУЗовских и вплоть до железнодорожного расписания; – «элитные» издания. Подарочные ценные книги на хорошей бумаге, с классными обложками, с цветными иллюстрациями. Инкунабула XXI столетия. – Книги, которые завоевали рынок настолько, что их заведомо купят десятки и сотни тысяч. Которые стало рационально печатать. Такие книги и сегодня есть, – хотя бы книги Водолазкина. Появляются все новые и новые. В общем, проблема не в том, что «нечего читать», «люди не читают» или «авторы перевелись». Проблема скорее в том, что и писателей, и читателей развелось «слишком» много.
Т.Н. Андрей Михайлович, благодарю Вас за интересные ответы!
Интервью вела: Татьяна Владимировна Нужная – ученый-литературовед, переводчик, доктор филологических наук, профессор кафедры философии и культурологии СПбГУП, доцент кафедры иностранных языков СПбГУ.
Фотография предоставлена автором
