Версия событий
Глаза скользят, скользят,
Проплывают,
Печальные стеклянные рыбы,
Мимо и вверх-вниз, вверх-вниз.
Одна пара рыб ловит другую,
и всегда
Мимо и вверх-вниз, вверх-вниз.
И ты тоже ловец рыб,
Не сомневайся.
Вода прохладна и чиста.
Совпадения – ассоциации божественного ума.
Анна Яссэр
Юнг отложил ручку, встал из-за стола, прошелся по кабинету. Машинально поправив висевшую на стене маску индейского вождя, рассеянно взглянул в окно, на бледные, в нежно-зеленых почках, ветви сада, тихо подрагивающие в голубоватом обрамлении Цюрихского озера. От размышлений его отвлек зазвонивший дверной колокольчик.
На пороге, чуть ссутулившись и поблёскивая круглыми очками, с большой спортивной сумкой через плечо, стояла Яссэр – свежая, хрупкая, исполненная предвкушения предстоящей беседы.
- Вы, как всегда, точны, Анна, - сказал он, приветствуя ее и бесшумным мягким шагом отходя вглубь темного коридора. – Прошу вас.
Ступив в гостиную, заполненную солнцем, льющимся сквозь переплетенные в мелкий квадрат дверные и оконные рамы и на мгновенье ослепнув, они уселись друг напротив друга в креслах, разделенные низким журнальным столиком, и немедленно закурили: профессор - трубку вишнёвого дерева, окутываясь прохладным, с легким фруктовым ароматом, дымом, Анна – сигарету.
- Итак, херр Юнг, - сказала журналистка, потушив окурок в тяжелой хрустальной пепельнице, и нажала клавишу магнитофона. - Запись пошла.
С тихим шорохом, чуть потрескивая, закрутились бобины. Яссэр достала из сумки блокнот и ручку и зачитала первый вопрос.
– В одном из интервью вы упоминали о том, что ваши предки по отцовской линии были священниками. Как же получилось, что вы, нарушив традиции рода, пришли к решению отдать свои силы науке? Читателям, я полагаю, было бы интересно узнать, какие именно соображения подтолкнули вас к этому?
Карл кивнул.
- Идеи, к которым мы приходим еще в детстве, впоследствии нередко ложатся в основу наших взрослых представлений, определяя, таким образом, судьбу, - неторопливо начал он. – Я не стал исключением из этого правила и по-прежнему ощущаю живую связь между тем мальчиком, каким я был, и собой теперешним — взрослым, умудрённым опытом человеком…Переезд в Кляйн-Хенинген. Камень вечностиВ 1879 году отец получил богатый приход, и мы переехали в Кляйн-Хенинген, пригороде Базеля. Именно там я впервые соприкоснулся с трансцендентным. В нашем доме регулярно собирались гости, каждый раз это были разные люди. В торжественном молчании они рассаживались за круглый стол в гостиной, брались за руки и закрывали глаза. Комната постепенно наполнялась голосами, говорившими разом на неизвестных языках. Источника этих звуков я не мог определить. Гости напряженно прислушивались, не расцепляя рук, пока голоса не стихали, и только после этого, наконец, прервав молчание, взволнованно перекидывались несколькими словами, а затем, раскланявшись, уходили.
С наступлением темноты в доме сгущалась тревожная атмосфера. Из комнаты матери исходило нечто непостижимое, пугающее. Днем ласковая, по ночам мать казалась странной и таинственной, являясь мне страшным всевидящим существом — полузверем, жрицей из медвежьей пещеры, беспощадной, как правда и как природа.
Однажды в полночь я увидел вылетающую через ее дверь слабо светящуюся клубящуюся фигуру, голова которой вдруг отделилась от шеи и поплыла впереди по воздуху, как маленькая луна. Тут же появилась другая голова и тоже отделилась. Это повторилось шесть или семь раз.Недалеко от дома, у самой его стены монастыря, располагавшегося по соседству с нашим домом, начинался склон, на котором я обнаружил вросший в землю большой камень - мой камень. Часто, сидя на нем, я предавался странной метафизической игре, выглядело это так: "Я сижу на этом камне. Я на нем, а он подо мною". Камень тоже мог сказать "я" и думать: "Я лежу здесь, на этом склоне, а он сидит на мне". Дальше в моей голове возникал вопрос: "Кто я? Тот ли, кто сидит на камне, или я - камень, на котором он сидит?" Ответа я не знал и всякий раз, поднимаясь, чувствовал, что не знаю толком, кто же я теперь. Эта неопределенность сопровождалась ощущением чарующей темноты, возникающей в сознании. У меня не было сомнений, что этот валун тайным образом связан со мной. Я мог часами сидеть на нем, завороженный его загадкой.Появление иезуита
Не прошло и нескольких недель после переезда, как появился иезуит. Я ждал возвращения с работы отца, играя на зеленом пригорке, прямо за домом, поглядывая на вершину соседнего холма. Вдруг на тропинке, спускающейся к дому, возникла фигура, показавшаяся мне необыкновенно мрачной. И дело было не столько в том, что она была чёрная – с головы до ног – в одеянии наподобие длинного плаща и в накинутом до середины лица капюшоне. Не это напугало меня, но мгновенно передавшееся мне ощущение зловещей силы, исходящей от нее и настигающей неотвратимо, словно рок.Тогда, конечно, я не мог формулировать подобным образом, однако ощущения были именно такими. Я буквально оцепенел от ужаса. Тетка, присматривавшая за мной, заметив, что я вот-вот заплачу, быстро подбежала ко мне и, схватив на руки, заслонила ужасную фигуру своим крупным телом. Когда же я, чувствуя себя в относительной безопасности, осторожно выглянул из-за её полного плеча, никакого чёрного силуэта не было.
- Почему вы решили, что это был иезуит? – спросила журналистка.
-Незадолго перед тем я услышал беседу между отцом и гостившим у нас священником. Разговор касался тайной деятельности иезуитов. По напряженному тону отцовских реплик я понял, что иезуиты есть нечто исключительно опасное. На самом деле, я не имел никакого представления о том, кто такие иезуиты, но мне было знакомо похожее слово "Jesus" из короткой молитвы, которую я ежевечерне читал перед сном.
Страх перед иезуитом преследовал меня несколько лет. По ночам я не мог уснуть и просил родителей как можно плотнее задернуть шторы - так, чтобы не оставалось ни одной щелочки, в которую он мог бы заглянуть. Мне чудилось, что черный монах бродит под моими окнами. Днем тревога отступала, и все же я ни на миг не забывал об опасности.Позже я понял, что это был обыкновенный монах-католик, не имеющий никакого отношения к иезуитам. Вероятно, его фигура появилась в моей жизни как некий вестник коллективного бессознательного, символизирующий один из вероятных путей моей жизни: возможность пойти по стопам отца, то есть стать священником. Я вполне мог бы избрать эту стезю, если бы не рыба.
- Признаться, я не совсем улавливаю связь между рыбой и описываемыми событиями, - сказала журналистка.
- Большинство людей составляют свой жизненный путь, отталкиваясь от внешних событий.
Подметив недоумевающий взгляд Яссэр, он пояснил:
- Мой путь - это история идей. Одной из них стало осмысление древнего символа христианства - рыбы, служившего для первых христиан опознавательным знаком, указывающим дорогу к церкви. Именно она привела к осознанию участия в моей судьбе неких высших сил.
- Расскажите об этом подробнее.
-Однажды я сидел на уроки латыни и думал о своем преследователе, машинально выводя в тетради: iesuit, и вдруг со всей очевидностью увидел в его имени слово "рыба". Думаю, именно тогда я прорвался к своего личному символу. Рыбы указали направление, избранное мною впоследствии - путь врача и ученого, исследующего глубины бессознательного, или, выражаясь языком литературы, тайны человеческой души. Но главной целью, к которой вели меня эти подсказки, был Бог!
-Вы верите в Бога? – быстро спросила журналистка.
-Я не верю. Я знаю, - профессор улыбнулся правым уголком рта.
-Что же означает встреча человека с его личным символом?
- Ее следует рассматривать как предвестие знаковых событий.
- Значит ли это, херр Юнг, что у других людей главным символом может быть что-то другое, не обязательно рыба?
- Совершенно верно. Это может быть растение, животное, планета, предмет или даже имя – все, что угодно.
Карл вырвал тетрадный листок и сложил кораблик.
- Уверяю вас, что вы можете прожить жизнь, так и не заметив встречи с ним, хотя он то и дело будет попадаться вам на пути.
-Как же узнать свой символ?
-Надо просто внимательно наблюдать за миром, - профессор протянул ей бумажную фигурку. - Будьте же внимательны к знакам судьбы.
Мальчик в дырявых туфлях
Вскоре мы переехали в Базель, и я наконец обрел друзей. Тот период был очень важным для меня. Я искал себя, и не мог понять, чего же я хочу. Именно тогда я обнаружил, что с другими детьми веду себя не так, как мне хотелось, с ними я другой, не такой, как в действительности. Какой же я на самом деле? Тогда я был уже достаточно проницателен для того, чтобы понять, что, находясь среди других, человек - осознанно или нет - стремится соответствовать ожиданиям окружающих - так, как он это себе представляет. Нередко это представление ошибочно, что не отменяет его усилий. Быть - гораздо проще, чем казаться. Я чувствовал себя очень одиноким и потерянным. Не говоря уже о страхе перед иезуитом, который нависал надо мной, словно страх перед будущим. Конечно, в глубине души я всегда знал, что во мне сосуществуют два человека. Один – назовем его Номер Первый - был сыном моих родителей, он ходил в школу и был глупее, ленивее, неряшливее многих. Другой, Номер Второй, напротив, был взрослый, даже старый - скептический, недоверчивый. Удалившись от людей, он был близок природе, земле, солнцу, луне; ему ведомы были все живые существа, но более всего - ночная жизнь и сны. Иными словами, все, в чем находил он "живого Бога".Номеру Второму казалось, что горы, реки, озера, прекрасные деревья, цветы и звери с большим правом могут называться Божьими подобиями, нежели люди с их смехотворными одеждами, с их бестолковостью и тщеславием, лживостью и отвратительным эгоизмом - со всем тем, что я так находил в себе, то есть в моем Номере Первом, школьнике из 1890 года.
Но существовал и другой мир, и он был как храм, где каждый забывает себя, с удивлением и восторгом постигая совершенство Божьего творения. В этом мире жил мой "другой", который знал Бога в себе, знал Его как тайну, хоть это была не только его тайна. В этом мире ничто не отделяло человека от Бога. Там все было так, будто дух человеческий был с Богом заодно и глядел вместе с Ним на все созданное.Лишь одиночество давало мне чувство причастности к миру вечности, и я искал покоя и уединения для своего "другого".Никто не мог отнять у меня убеждение, что мне было предписано сделать то, что хочет Бог, а не то, что хочу я. Часто у меня появлялось чувство, что в каких-то значительных вещах я уже не среди людей, но наедине с Богом. И "там" я уже не был одинок, а находился вне времени, и Он, Который был всегда и будет всегда, в конце концов давал ответ мне, грубому мальчику в рваных брюках, дырявых туфлях и с грязными руками.
Рыбалка, сон о рыбе
Накануне случая, о котором я хочу рассказать вам, мы с отцом наловили в Рейне полведра карпа. Я хорошо помню страдающие серебристые глаза рыб, их безмолвный крик. Клянусь вам, я не мог равнодушно отвернуться от них. Так что, улучив удобный момент, я схватил ведро и вывалил улов обратно в реку.Отец отругал меня, но я был счастлив. Его упреки не трогали меня. Кроме того, я видел, что по-настоящему он не рассердился.Ночью мне приснился сон о рыбах с зеркальной чешуей, которых я ловил голыми руками, а они, извиваясь, выскальзывали обратно в озеро, царапая мне кожу.
Погоня
Путь из гимназии к дому пролегал через небольшую рощицу. В то время, - вы, конечно, этого не помните, - районы Базеля еще не срослись друг с другом, представляя собой что-то вроде островков в море лесистых холмов. Я шел по тропинке, прихотливо вьющейся среди деревьев. Помню, что день был солнечный и очень ветреный. Стояла середина осени; деревья, раскачиваясь в синхронном танце, шумно вздыхали, осыпая землю золотистой листвой. Солнце сверкало сквозь поредевшие кроны. Тени ветвей, колеблемых порывами ветра, бежали под ногами, и оттого казалось, что земля подо мной качается. Мир вокруг выглядел таким неустойчивым, призрачным и хрупким, словно волшебный фонарь. Все плыло, двигалось, вздыхало. Завороженный этим кружением света и теней, я не сразу заметил в отдалении черный силуэт. Он словно летел меж стволов деревьев, то проваливаясь в тень, то выныривая на солнечный свет. Глаза преследователя завешивал капюшон: он перемещался вслепую, ведомый инстинктом, точно хищник, выслеживающий добычу.«Чёрный иезуит!» – подумал я и бросился бежать, не разбирая дороги, время от времени оглядываясь, но монах неумолимо настигал меня. Все вертелось передо мной разноцветной каруселью. Солнце скакало в ритм бегу – вверх-вниз, ныряя в кроны, выпрыгивая в небо, как ослепительный мяч. Ветер, смеясь, бросал листья в лицо, а кусты старались схватить или хотя бы больно хлестнуть меня, и чем яростнее бесновался мир, тем быстрее я мчался.Казалось, за мной гонится огромный зверь. Дыхание иезуита заглушало все остальные звуки, словно в его чреве качал воздух огромный поршень. Я почти физически ощущал, как вдох проходит через тело преследователя, теряясь в глубинах его нутра, и выходит наружу долгим, чуть приплюснутым «Хе-е!», настигая все ближе, пока он наконец не схватил меня за плечо костлявой рукой, дернув к себе так, что я чуть не упал. Несмотря на худобу, в нем ощущалась дьявольская сила, и я не мог ни сопротивляться ему, ни даже закричать. Я так и вижу себя, стоящего рядом с ним и открывающего и закрывающего рот, словно рыба, вытащенная из воды.Он наклонился ко мне и, ухмыльнувшись, произнес:
"Почему ты убегаешь от меня, гнусный мальчишка? - Его рот с длинными лошадиными зубами шевелился надо мной, и мне показалось, что он сейчас сожрёт меня. - Заруби себе на носу: как только окончишь школу, я заберу тебя с собой, и ты станешь членом братства иезуитов".От ужаса я зажмурился и вжал голову в плечи, но когда он прошипел:
«Иначе я проглочу тебя, птенчик!»– я дернулся изо всех сил и рванул прочь.
Я спотыкался, падал и несколько метров даже пробежал на четвереньках, пока, держась за кусты, не поднялся на ноги. В голове билась мысль, что я - его добыча, и мне не скрыться от него, но иезуит больше не преследовал меня. Ветер внезапно стих. Воцарилась тишина. Я не слышал ничего, кроме топота своих ног. Подбегая к месту, где лежал валун, я с облегчением подумал, что дом совсем близко, и значит, скоро я буду спасен, но тут запнулся о корень сосны и полетел на землю, приложившись головой о дерево. Никогда не забуду это мгновение - будто короткая вспышка необыкновенно ярко высветила все вокруг.
Номер второй
Каково же было мое удивление, когда, вскочив на ноги, я обнаружил, что валун занят.
-Иезуитом? - спросила Яссэр. Лицо ее напряглось.
-Нет, - покачал головой Юнг. - На камне, в облаке тумана, сидел старик в сером костюме. Тело его чуть колебалось, словно сдуваемое порывами ветра или легкой волной.Увидев меня, он немедленно и с готовностью улыбнулся, как доброму знакомому, будто только меня и ждал. Выражение его лица, хотя и строгого, чрезвычайно располагало этой дружелюбной улыбкой. Я сразу почувствовал к нему доверие.Он встал и молча подал мне ладонь - крепкую, жесткую, совершенно не призрачную, а вполне земную - и пожал мне руку. Все так же без слов он забрал у меня из рук школьную сумку, поставил ее на землю, усадил на камень и только после этого заговорил.
- Как он представился? - перебила его Анна.
-Он не назвал своего имени, однако отчего-то я был уверен, что знаю его всю свою жизнь и могу доверять ему. Он велел обращаться к нему "Номер Второй". Когда я спросил у него, кто же Номер Первый, он ответил: "Номер первый" - это ты. Чуть позже поймешь".
Яссэр подняла брови.
- Затем старик объяснил мне, что тот, кого я называю иезуитом - вовсе не иезуит, а обычный монах. И совсем не страшен.«Позвольте, - возразил я ему. - Он ведь сам сказал, что состоит в братстве иезуитов».«Видишь ли, - с этими словами Номер Второй уселся напротив, прямо на пожелтевшую траву и, таким образом, сравнялся ростом со мной, сидящим на валуне, - это всего лишь символический образ. Однако чувствуешь ли ты расположение к тому, чтобы, как отец, стать священником? Или, может быть, иезуитом?» - при этих словах он насмешливо прищурился.Я ответил, что не хочу этого, однако, если я откажусь от церковной карьеры, черный монах покарает меня.«Нет, - сказал он. - Как только ты обретешь над собой власть, никто не сможет заставить тебя пойти против твоей сущности. Невозможно обрести власть над тем, кто властвует над собой».«А какая моя сущность?» - спросил я, подумав.«Наука, - ответил старик. - Ты должен заниматься наукой».«Значит, я не должен служить Богу?» - спросил я, холодея.«Каждый идет к Богу своим путем», - внушительно произнес Номер Второй.«Как же мне обрести власть над собой?» - робко поинтересовался я.«Мы будем использовать технику переноса. Доставай пенал».Я удивился, откуда ему известно про мой пенал, но потом подумал, что ведь у любого гимназиста есть пенал, и он, конечно, не может не знать об этом.Я вытащил из портфеля желтый лакированный пенал с маленьким замком и измерительной линейкой и, следуя его указаниям, на конце ее нарисовал силуэт мальчика шести сантиметров длиной, в рясе, цилиндре и блестящих черных ботинках.«Выкраси его чернилами, спили с линейки, а затем уложи в пенал, в его маленькую постель. Можешь смастерить ему пальто из куска шерсти. Чтобы он не замерз. Ведь ты же будешь иногда выносить его на улицу гулять? – строго спросил Номер Второй, внимательно наблюдая за мной. - Заботясь о нем, ты приобретешь власть над своей жизнью, потому что человечек - это ты. Помни, никто не должен знать о твоей тайне. Ах, да, и вот еще что».Номер Второй извлек из кармана гладкий темный камешек и протянул мне.«Из Рейна, - пояснил он. - Это будет камень деревянной фигурки. Каждый раз, когда тебя будут одолевать страхи или сомнения, ты будешь подносить его к уху и слушать вечность».«А если я буду далеко?» - спросил я.«Вот для этого он тебе и пригодится. Носи его с собой всегда. Это твой валун. В миниатюре».«А черный иезуит не придет?» - спросил я. Все происходящее казалось мне чудом, в особенности же я проникся ощущением собственной тайны.«Забудь о нем. Тот мальчик, что боялся его - здесь, - Номер Второй указал на пенал. - А ты не боишься. Можешь приносить ему что-нибудь почитать, чтобы он не скучал. Давай напишем для него стихотворение, - предложил старик. - Ты будешь вслух говорить первую строку, затем про себя придумывать следующую. Как только сочинишь, дай мне знак. Вот увидишь, я угадаю то, что ты сочинил - слово в слово».Его предложение показалось мне странным и, в то же время, завораживающим.«Зачем?»«Ты убедишься, что я - это ты. Только живший в другое время».«В какое? - спросил я. - Раньше или позже?»«О, какой тонкий вопрос! - Номер Второй посмотрел на меня с удивлением. Он очень оживился и, встав с земли, принялся прохаживаться туда-сюда, а я, не отрывая глаз, следил за ним. - Видишь ли, в вечности отсутствует время. Ну, говори первую строчку».«Глаза скользят, скользят», - произнес я и замолчал, не зная, что сказать дальше, но тут совершенно неожиданно в голове, словно только и дожидалась, созрела следующая фраза. Я хотел было уже произнести ее вслух, но тут вспомнил о нашей игре и дал ему знак, что уже придумал продолжение, и теперь он должен угадать его. Номер Второй остановился и, величественно простерши руку в сторону, с выражением продекламировал:«...Проплывают, печальные стеклянные рыбы...»Задрожав от удивления, я прошептал:«Мимо и вверх-вниз, вверх-вниз...»Более всего тогда я поразился тому, что стихи - эти округлые, плавные строчки, сами, словно эхо, возникали в моем сознании. Я не прилагал к этому никаких усилий, как будто уже когда-то сочинил их, - Бог весть, когда, - однако в одном я был абсолютно уверен: что ни разу до этого дня не писал стихов.«Одна пара рыб ловит другую,и всегда...»«Мимо и вверх-вниз, вверх-вниз...» - подхватил он, и следующие строки мы выкрикнули одновременно:«И ты тоже ловец рыб,Не сомневайся.Вода прохладна и чиста».От восторга я засмеялся - так чудесно было происходящее, и он подхватил мой смех.
Человечек в пенале
Придя домой, я покрасил камень водяными красками так, что он казался как бы разделенным на верхнюю и нижнюю половины, и долго носил его в кармане брюк.Человечка в пенале я тайно отнес на чердак - запретный, потому что доски пола там были изъедены червями и сгнили, - и спрятал его на одной из балок под крышей – торжественно, будто совершал некий сакральный ритуал. Я был доволен - ни одна душа не найдет его там. Все вместе это составляло мою тайну, которую нельзя было открывать никому, ведь от этого зависела безопасность моей жизни. Я почувствовал себя защищенным, и мучительное ощущение внутренней борьбы ушло. Когда мне бывало трудно, когда я делал что-нибудь дурное или мои чувства были задеты, когда раздражительность отца или болезненность матери угнетали меня, я вспоминал о фигурке на чердаке, заботливо укрытой теплым пальто, и это помогало восстановить душевное равновесие. Я думал о себе как о "другом человеке" - человеке, владеющем тайной..."Это была наша... точнее, моя маленькая тайна. Мои рассуждения сводились к тому, что тайна укрепляет и дает силы к тому, чтобы, обладая ей, ощущать внутреннюю силу, стержень, подкрепляющий личностную структуру. Кроме того, тогда я еще не осознавал со всей ясностью, что забота является противоположной стороной власти.
- Вы имеете в виду власть над это фигуркой?
-Не совсем, - мягко поправил Юнг. - Власть над собой. Время от времени я незаметно пробирался на чердак и относил ему послания, которые были своего рода библиотекой для него - заметки и стихи, а иногда - каракули или рисунки.
-Зачем вы это делали, херр Юнг?
-Скорее всего, я подражал отцу, у которого была библиотека. Тогда она казалась мне огромной.
Юнг взглянул на полки с книгами.
- Это весьма малая часть моей нынешней библиотеки.
Взгляд Яссэр упал на томик Агаты Кристи, лежащий на подоконнике.
- Это по вечерам, - пояснил Юнг. - Я сажусь у окна, вот сюда, - он указал на кресло, стоявшее у окна, - и читаю, слушая плеск волн и время от времени любуясь на Цюрихское озеро. Согласитесь, прекрасный вид... Так я отдыхаю. А утром и днем работаю в кабинете. Я разрешаю беспокоить меня только в двух случаях: это война и пожар.
Он рассмеялся.
- Деревянный человечек с камнем был первой попыткой осмысления себя, бессознательной и детской. Ища уединения, я пробирался к своему заветному камню, садился на него и прислушивался к вечности. Самыми чудесными минутами своей жизни в те годы я считал те, когда впадал в рассеянно-созерцательное состояние, впитывая в себя окружающий мир, бездумно и непосредственно, словно сливаясь с ним, не отделяя себя от окружающего, ощущая себя пылинкой, монадой, совокупностью атомов, из которых состоит вселенная, - когда непреходящий мир прорывался в наш - преходящий.
Журналистка широко раскрыла глаза, но ничего не сказала.
- Кончилось это в один прекрасный день, когда со мной произошло еще одно важное событие. Я шел в школу из Кляйн-Хенингена в Базель, как вдруг меня охватило чувство, словно я только что вышел из густого облака и теперь наконец стал самим собой! Как будто стена тумана осталась за моей спиной, и там, за этой стеной, еще не существовало моего "я". Теперь же я знал, что оно есть. До этого я тоже существовал, но все, что случалось, случалось с тем "я". Раньше со мной что-то делали, а теперь это я делал что-то. Переживание было очень важным и новым: я обладал властью над собой.
Яссэр помолчала, затем нерешительно спросила:
- Преследовавший вас иезуит - плод детского воображения? Или это реальный человек?
-Черный иезуит, в моем случае, символизирует страх перед будущим, боязнь выбора, - строго пояснил Юнг.
Возвращение к камню
Эпизод с вырезанным человечком стал высшей и последней точкой моего детства. Длился он примерно год. Больше я не вспоминал о нем до тех пор, пока мне не исполнилось тридцать пять.Через четверть века я вновь побывал на том склоне. У меня уже была семья, дети, дом, свое место в мире, голова моя была полна идей и планов. Но здесь я неожиданно снова превратился в того ребенка, который сидел на камне, не зная, кто был кем: я им или он мной? Я подумал о своей жизни в Цюрихе, и она показалась мне чуждой, как весть из другого мира и другого времени. Это пугало, ведь мир детства, в который я вновь погрузился, был вечностью, и я, оторвавшись от него, ощутил время - длящееся, уходящее, утекающее все дальше. Притяжение того мира было настолько сильным, что я вынужден был резким усилием оторвать себя от этого места для того, чтобы не забыть о будущем.
Нередко я задаю себе вопрос, что было бы, если бы не моя встреча с тем, Номером Вторым, и как развивалась бы моя жизнь дальше? Кто тогда говорил со мной? Кто заложил основу того, что станет главной страстью второй половины моей жизни? Кто же еще, кроме далекого гостя, явившегося оттуда, из области, где сходятся высокое и низкое?Личная тайна, которая помогла мне сохранить себя, стала, возможно, главным столпом моего детства, означавшим прикосновение к неизведанному, божественному. Обнажаемое, оно теряет свой сакральный смысл. Некоторые вещи должны оставаться внутри нас и служить нам опорой, невидимой другим, напитывая нас своей тайной силой.
- Вы хотите сказать, херр Юнг, что Номер Второй явился к вам из другого времени? Означает ли это, что он обладал властью над временем и пространством? Это звучит как фантастика, - Яссэр недоверчиво улыбнулась.
Профессор помолчал.
- Все ли тайны должны сорвать свой покров? - наконец произнес он. - Нужно ли поступать, как Ницше, разбросавший сокровища своей души перед бесчувственной толпой? Некоторые тайны должны умирать вместе с человеком.
Юнг встал, давая понять, что встреча подошла к концу.
- Благодарю вас, Анна, - произнес он. – Полагаю, наше время истекло.
Журналистка выключила магнитофон, сложила блокнот и уже взялась за дверную ручку, когда Юнг негромко окликнул её:
— Анна! - Она обернулась. Профессор протягивал ей кораблик, сложенный из тетрадного листа.
– На память о мальчике в дырявых туфлях.
Корабль
Сунув бумажную фигурку в карман, Яссэр вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Деревья плавали в дымке, словно на дом и сад легло, спустившись с Альп, густое облако. Тропинка пряталась в клочковатых обрывках тумана, розовеющего в отсветах заходящего солнца. Над головой, невидимые, заливались птицы.Сделав несколько шагов по дорожке, Анна в досаде хлопнула себя по лбу и повернула обратно, прикидывая, позвонить в колокольчик или постучать, но услышит ли профессор?Подойдя к крыльцу, она обнаружила, что входная дверь открыта настежь, туман, клубясь, вползал в дом.
- Херр Юнг! – позвала она, останавливаясь на пороге. - Я забыла сообщить вам, что наше издательство приняло решение опубликовать вашу рукопись!
Постояла немного, ожидая ответа. Предположив, что Юнг прогуливается по саду, Анна осторожно, почти наощупь двинулась по дорожке. Минуя большой валун, лежащий посреди сада, машинально коснулась рукой холодной гладкой поверхности.«Тот или не тот?» - мелькнула у нее мысль, и в этот же момент из глубины сада выплыли двое: высокая, чуть сутулая фигура Юнга и мальчик, державший его за руку. Окутанные дымкой, они неторопливо брели к дому мимо оторопевшей Яссэр - сквозь кусты, камень и сухую прошлогоднюю траву, не приминая ее, поглощенные немой беседой. Яссэр показалось, что она где-то уже видела этого мальчика. Судя по мимике, они оживленно разговаривали, но сколько Анна ни прислушивалась, до нее не донеслось ни слова. Казалось, все звуки мира поглотил туман, еще немного - и эта тишина раздавит ее.
- Херр Юнг, это вы? - прошептала она.
Профессор и мальчик поднялись на крыльцо и вошли в дом. Дверь за ними закрылась.Анну вдруг пронзило ощущение одиночества и заброшенности, словно этот сад и дом пустовали много лет, и она своим нежданным вторжением нарушила покой этого места.«Потом, - подумала Анна. - Все потом».Раздвигая руками ветви кустов, неожиданно выскакивающие ей навстречу, в опасной близости от лица, она наконец добралась до калитки и вышла за пределы сада, в ясный, пронзительно чистый мир. Перед ней громадным неподвижным зеркалом, в обрамлении голубоватых гор, лежало Цюрихское озеро, вдалеке плыл корабль, над которым раздутым парусом летело розовое облако. Корабль плыл, не отражаясь в воде, словно мираж, и вскоре растаял за горизонтом, увозя с собой солнце. На землю опустились сумерки.Она прошла вдоль берега, где на мелководье, чуть не у нее под ногами, плескались стайки разноцветных рыб, и, свернув к дороге, направилась к автобусной остановке.
