Я долго искал подходящее название для рецензии, покуда не наткнулся – в рубановском эссе об Анни Эрно – на цитату из Кафки: «Книга должна быть топором, способным разрубить замёрзшее озеро внутри нас. Я в это верю…». И я верю в то, что книга писателя, критика, литагента и просто красавицы с такой фамилией не может не рубить правду-матку направо-налево. Хотя Наталья, на мой вкус, в первую очередь музыкант: человек тонкий, хрупкий (хрупкий, впрочем, лишь с виду), а потом уже всё остальное. Её словесные критические выкрутасы – ларго аппассионато музыканта, по рассеянности (с творческими людьми такое зачастую случается) забредшего в литературу.
Отсюда все эти астрид-линдгрены и карлсоны, побочные партии и заметки о стилях, эссецензии дикорастущие (Эссецензия: неологизм Натальи Рубановой, микс «эссе» и «рецензии» (прим. авт.), этюды-bis, сачки для букв, сочинения на не заданные темы, эссе-кунштюки с видами на озеро, и не только – словно эссенция, вытяжка из того, что Рубановой нравится или не: все те ингредиенты, из которых она готовит некое блюдо или раскладывает музыкальный пасьянс.
Порой, правда, непросто разобраться в этой электроэнцефалограмме скобок, подзаголовков, примечаний, курсивов и лирических отступлений, напоминающих нотный стан: Opus Posth. АРИЯ DA CAPO. Так ведь не зря говорят, что хаос – динамический предвестник упорядоченности! К примеру: «Вылить (далее фразеологизм, [не]любезный читатель) к едрёной фене всю воду, оставить одну соль гималайскую – о, какое качество будет у этой соли! (И – да: Балла очень (очень, вот так, да) любит скобки (и круглые, и квадратные), наверное, даже больше блокнотов – тут уж Редакторское Изумлённое: а вот тут-то они зачем, скобку закрыть…))».
Я, конечно, понимаю, что в сумочке критика иной раз можно найти прошлогодний снег, потерянные ключи, билет в один конец, гаубицу и комету 3I/ATLAS, но не до такой же степени?! Впрочем, что ещё можно ожидать от книги, которая – вместо увертюры? – начинается с «оптимистичного» эпиграфа знаменитой писательницы, страдавшей от депрессии и утопившейся в реке Оуз: «Когда болезнь чтения проникает в организм, она так его ослабляет, что он становится лёгкой добычей для другого недуга, гнездящегося в чернильнице и гноящегося на кончике пера. Несчастная жертва его начинает писать…».
Что ж, надо сказать, компания в этом томике «шиворот-навыворот-критики» подобралась хоть и разношёрстная, но весьма недурная: Анни Эрно, Сартр, Бегбедер, Уэльбек, Сильвен Прюдом, Бертран Блие, Анжелика Балабанова, Виктор Л. Топоров, Андрей Бычков, Ольга Балла, Валерия Нарбикова, Ольга Татаринова, Денис Драгунский, некая Кассандра и многие другие, в том числе пишущий эти строки Игорь Михайлов (последний снимает шляпу и идёт себе дальше). И все в какой-то степени «жертвы» Наташины! То есть немного литдрузья (Рубанова ведь дружит с Астрид Линдгрен и, возможно, с Хармсом), немного соратники – и немного раздражители её литературного вкуса. Но каждого своего персонажа она привечает, как Карлсон варенье. На каждого из персонажей у неё собственный звуковой пассаж, а то и глиссандо припасено.
Вот что пишет Рубанова о недавно ушедшей от нас Лере Нарбиковой: «…автор этих строк не раз и не два отправлял Лерины тексты издателям, но вот он, парадокс истории: издатели, как один, говорили, что это замечательная-тонкая-интересная-ма`стерская-самобытная-и-тэ-дэ-и-тэ-пэ-проза. Что это про стиль. Что это про музыку. Что это про дыхание. Что это, конечно, очень здорово и что сами-то они Нарбикову читали давно и с радостью перечитают снова, но вот “широкий читатель – разве он поймёт?”». Валерия Спартаковна – пример того, как «друзья» хоронят тебя заживо: и лишь немногие, а Рубанова в их числе, пытались помочь ей, нарушив заговор молчания современного литпроцесса, влюблённого в свой пупок. Валерию Нарбикову многие годы замалчивали: так замалчивает иная кабинетная крыса вольного художника… «Художник в итоге сходит с планеты, художнику тошно с крысами», – скажет однажды Рубанова. Спасибо Наташе за эту печальную, щемящую и памятную ноту.
Но продолжаем разговор о новой книге… Рубанова устами Бегбедера обращает наше внимание на то, что «писатели лучше всего творят тогда, когда не считают себя писателями». А что – таковые, хочется узнать, имеются? У нас даже самый дрянной «писатель» похож на Муссолини на балконе Дворца Виктора-Эммануэля в Риме, который собрался произнести судьбоносную речь! Отечественный литератор создал этот никчёмный в общем-то мир, изобрёл электричество, паровоз, ИИ, который его и погубит, OZON, 10 заповедей, электропылесос, «Большую книгу», Союз таких-то писателей, так что Бегбедер нам не указ!
Иной раз Наталья Рубанова словно покрикивает на своих подопечных, пардон, жертв – и вот что пишет, в частности, почитывая Сильвена Прюдома: «Впрочем, куда иному примату без него… и туда б пристроить, и сюда: зависимый, бедолага, ан думает, будто “любовь”, ну-ну, простим же заигравшегося седеющего мальчишку, “член” так “член”, мать его! У Уэльбека порой ещё хуже, в конце концов, – некоторые страницы лишь знай пролистывай, так они уныло предсказуемы в тривиальных физиологизмах».
И тут вспоминается диалог из фильма Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля»: « – А чего ты задаёшься, зять? Ты кто такой есть? – Это моя дача! – Не ссорьтесь, умоляю вас. Рабочие услышат. – Пускай все слышат – это моя дача!» Так вот, это её «дача», рубановская. Или, выражаясь литературно и совсем уж сказочно-иносказательно, это её «добыча». Имеет, как говорится, все права! И вот что о себе любимой пишет: «Лет в восемь – “Евгений Онегин”: сразил ритм, не смысл: ведь “Библия пианиста” должна бы со слов “В начале был ритм” начинаться, ну а я в тысяча девятьсот восемьдесят неважном поигрывала на фортепьянах. И потому в юности – “Искусство фортепианной игры” Генриха Густавовича Нейгауза, чьи блистательная эрудиция и способность к эмпатии вошли аккурат в четыре камеры: “Сердце скачет, как белка, в хворосте рёбер” – позже был Бродский, И. Б., и выделить среди его томиков какой-то один не представляется возможным – разве что “Разговор с небожителем”. Была и М. Ц., Марина-та-самая-Цветаева, чья “Дневниковая проза” – быть может, с помощью оглушительных влажных тире, – и явила моим блокнотам то, что я назову много позже возможностью невесомости…».
Но мне более всего в книге «Астрид Линдгрен, до востребования» нравятся не авторские «разборки» с отдельными писательскими индивидами, а проза писателя Рубановой, когда перед ней не маячит очередная жертва её критического азарта. Вообще в этом её блюде всего так много и всё так вкусно, что всё хочется если не попробовать, то потрогать, понюхать и даже показать кое на что пальцем. Но мало кто понимает, что Рубанова, во-первых, писатель, и только во-вторых – читатель. Причём у неё идеальный литературный слух. Она определяет тексты именно на слух, на гармоничное созвучие своему осознанному уединению, а также увядающей красоте и растущей печали этого мира.
Рубанова, как ни странно это сейчас прозвучит, некий камертон. И вот он каков: «“Нравственность” – последнее прибежище индивидов, абсолютно глухих к искусству, – вот оно, мощное уайльдовское противоядие словесам взволнованных лапотников от так называемой Литературы Великих Идей. Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и всё…».
В эпоху начавшейся борьбы с безнравственностью (кое-кто кое-где у нас порой хочет запретить знаменитую поэму Венички Ерофеева «Москва – Петушки»!) очень важно, чтобы и книга, слово Рубановой, – пардон, её ларго аппассионато авторитетного литератора, критика (и, как она сама говорит, «по иронии судьбы – литагента») прозвучало вовремя.
И ещё: я бы слегка сократил список допущенных на литературный пир Натальи Рубановой собеседников. Но не моё дело со своим уставом соваться в чужой монастырь. В конце концов, иногда интересно смешаться и с боллитрой, чтобы понять, где ты и что… тем более Рубанова играючи раскладывает всё по полочкам: «”БоллитрА” (профсленг) – так называемая большая литература: ограниченный круг ангажированных авторов, чьё писательское мастерство чаще всего вторично по отношению к их социально-политическим принадлежностям и чей психотип удобен так называемым vip-литменеджерам, назначающим условного “ежеквартального писателя” в котирующихся премиальных циклах: как мировых, так и местечковых».
У меня лично здесь свой шесток, и я особо не задаюсь. Или, как там у Астрид Линдгрен?.. « – Ух, какой ты гадкий! – закричал Карлсон и топнул ногой. – Что, я уж и захворать не могу, как все люди? – Ты хочешь заболеть?! – изумился Малыш. – Конечно. Все люди этого хотят! Я хочу лежать в постели с высокой-превысокой температурой. Ты придёшь узнать, как я себя чувствую, и я тебе скажу, что я самый тяжёлый больной в мире. И ты меня спросишь, не хочу ли я чего-нибудь, и я тебе отвечу, что мне ничего не нужно. Ничего, кроме огромного торта, нескольких коробок печенья, горы шоколада и большого-пребольшого куля конфет!» В нынешней болезни литературного тупичка, в который нас загнало наше героическое время, есть и свои преимущества, когда выходят такие книги, похожие на большой-пребольшой куль конфет! Книга, конечно, должна быть и топором, и будить совесть, и всё, что заснуло – и уже не проснётся. Но в первую очередь книга должна доставлять чувственное удовольствие: полукилограммовый томик «эссецензий» Натальи Рубановой с сей задачей справился – возможно, сама Астрид Линдгрен осталась довольна, кто знает? Как говорит Н.Р., «не умрёшь – не проверишь».
Статья опубликована в журнале "Урал" №4/2026http://uraljournal.ru/journal-2026-4
